Без войны виноватый

Дожив до возраста Христа, сын оленевода Хойко Хоротэтто успел многое. Он уцелел на войне и создал семью.
...Он и до службы не слыл балагуром, а после войны стал говорить вовсе скупо. И как-то все больше о насущном. О будущем — редко. О прошлом почти никогда.
Хойко родился на стойбище в сеяхинской тундре, в семье, где кроме него росло еще шестеро ребятишек. Когда мальчугану исполнилось шесть лет, от сердечной болезни умер отец.
Мать поднимала всю ораву одна. Хойко как мог, помогал семье. От-учившись в школе-интернате, вернулся на стойбище. Пока не пришла повестка из военкомата, зарабатывал рыбалкой.
К восемнадцати годам он вытянулся и раздался в плечах. Служить попал во внутренние войска. Промыкавшись полгода в учебке, еле дождался отправки в войсковую часть.
— В учебке чаще плац подметали. В части все было по-серьезному. Нас учили проводить зачистки, объявляли учебные тревоги. Часто отправляли в марш-броски, — вспоминает Хойко.
Тундра приучила его к каждодневной тяжелой работе, и солдату-первогодку служба была не в тягость. На каждом построении невозмутимый, как индеец, и сильный, словно лось, он неизменно занимал свое место на правом фланге, готовый хоть сейчас бежать на стрельбище, на тактическое поле, или заступить в наряд.
Эта независимость и выдержка однажды взбесила дедов. Первогодка подкараулили в каптерке, повалили на пол, долго и монотонно били. Потом все убежали.
Хойко поднялся, умылся под краном — и несколько дней принимал ответные меры. Отлавливал обидчиков по одному и сшибал могучим ударом кулака. Как всегда молча. Больше его никто никогда не трогал.
В Чечню он отправился, чтобы раньше срока вернуться домой. В батальоне объявили: на войне счет времени другой, там день идет за три. Полгода, мол, отслужить не успеете, как придет приказ отправляться на дембель.
Но тот приказ почему-то никак не шел. Долгие месяцы Хойко в составе конвоя сопровождал эшелоны, охранял объекты и высокое начальство, прибывавшее в район боевых действий. Регулярно участвовал в зачистках. Попадал под обстрелы. И никогда не болтал попусту.
— Хорошо служишь, боец, надо тебя к медали представлять, — как-то выделил его из солдатской массы громкоголосый офицер.
Той же ночью Хойко со всем отделением отправили выручать попавших в засаду разведчиков. Их БТР несся по горной дороге, и солдаты, сидевшие на броне, подставляли лица встречному ветру. А потом грохнуло железом о железо, и Хойко еще успел увидеть, как совсем рядом нестерпимо ярко полыхнуло пламя.
Очнулся он в ростовском госпитале. Врачи признали контузию средней степени. Пока лежал без сознания, кто-то вы-греб из карманов формы все бумаги и скупые солдатские рубли.
Тундровая закалка снова выручила парня. Он быстро поднялся на ноги. Признанный годным к строевой службе, вернулся в свою часть.
— Да ты сам виноват! — наседал на него тот же штабист. — Надо теперь ходить по инстанциям, добиваться!
Чего добиваться? Награды? Хойко не понимал, как это солдат может сам просить для себя медаль. Он честно дослужил до конца призывного срока и поехал домой, в тундру. Но в поселке Сюнэйсале повстречал свою давнюю любовь. Девушку с переливчатым именем Лия. И тогда солдат понял, что ему не надо больше никуда уезжать.
Найти работу в тундровом поселке нелегко, и Хойко берется за любой заработок. Нынешним летом шабашил в плотницкой бригаде. А дальше, говорит, видно будет.
У него есть проверенный снегоход, на котором полярной ночью можно сгонять в Сеяху проведать мать. Благо ехать по тундровым меркам недалеко, каких-то 400 километров.
Еще есть дом, где ждет с работы Лия. И в этом доме тепло в любую стужу, потому что в нем колокольчиком звенит голосок дочери Полины.
Других наград солдату не надо.
3 дня службы вместо одного засчитывается солдату — участнику боевых действий.